Кокон
Сразу говорю: не поймите неправильно, в этом очень мало от моего реального состояния, и очень много - от этюда.Бывает и так, что между мной и прочими людьми повисает раздражающая, мутная, грязноватая пелена, начинающаяся с запыленных изношенных туфель, впивающихся в сбитые до кровавых мозолей ноги, и завершающаяся больным, надтреснутым, слабым - слабым, черт бы его побрал! - и лживым звуком моего голоса. Того самого, который может быть в другие дни звонким, ласковым, проникновенным, мягким. От мозолей до трещин, с ног до головы скрывает меня грязное стекло. Мне хочется крикнуть:
-Это не я, слышите?! Это мое искажение!
Но никто не видит игры дьявольской отражающей пелены. Они думают - я и вправду такая. А что мне возразить? Не могу же я носить перед собой карточку с текстом себя истинной и говорить каждому:
-Вот тут - настоящая я! А то, что ты видишь,- пройдет рано или поздно.
Если подумать, то известна мне каждая пленочка, каждая слюдяная капелька, каждая горькая ниточка моего покрывала. Это два часа сна, потому что так писалось ночью, будто ангел щекотал мне плечи кончиком крыла. Это пятнадцать километров пешком по жаре, сквозь боль - и если бы я не знала, что ползу потихоньку к себе настоящей, тоненькой и легкой, я бы не выдержала. Это - ненависть к силуэту мелькнувшему в зеркале - на кого я похожа?! Это яркая красота встречных девушек, всех до одной, и мгновенная мысль: все. Так, в один слог. И только потом вырисовываются медленно-медленно, по слогам, округляясь и пузырясь, точно проклятые мозоли, два страшных слова - сос-ста-ри - лассссь... по-блек-ла-ааа. "С" прижимает меня к земле, искривляя плечи; "А" улетает в небо воспоминанием обо мне настоящей.
А знаете что? Даже в такие дни солнце восходит, и мальвы цветут, и небо, которое изумляет и очаровывает меня каждое утро, - сияет. И ветер гладит меня по щеке, потому что понимает ту, что за стеклом, и умеет жалеть, не унижая жалостью. Кто-то запустил в небо огромную связку разноцветных шаров, и она летит, извиваясь фантастической гусеницей, над башней Давида, над газонами парка, - и пропадает наконец в синеве, постепенно снижаясь к горизонту. я смотрю на шары, и произношу округло: Олеша... Было ведь детство... И полная миска черешни на коленях, и уверенность, что если не сегодня, то уж завтра произойдет судьбоносный поворот в жизни, головокружительный...
Я стараюсь не "отсвечивать", я прячусь в тени заборов, под деревьями, там, где меня не видно, и можно представить себе, что мне те двадцать лет, на которые я себя чувствую, дура!
Я разрываюсь между неразумным желанием прижаться всем сердцем к другому живому существу и отогреться; и разумным - сделать вид, что все нормально и спрятаться в кокон. Только мне пока неясно, из чего свить кокон. Я - не я сажусь на скамейку и стреляю у знакомого сигарету. Я - не я иду рядом с ним по улице и пытаюсь говорить чужие слова. Все фразы, колючие, броские, мягко шуршащие, яркие, как китайские веера, умирают во мне. И я говорю:
-Автобусы сегодня отвратительно ходили.
Бедному человеку становится еще тяжелее рядом со мной. В это время настоящая я шепчет: "Мамочки, как больно... " Я чувствую, как проклятая пелена разрастается и жиреет. Скоро она станет непроницаемой. И никто не узнает, какая я на самом деле. Не побегут же они спрашивать тех, кто знал меня прежде, меня, а не эту несчастную курицу...
Когда я остаюсь одна, я набираю номер и говорю три фразы-табу. Только этому человеку, больше никому. Я говорю:
-Мне плохо. Мне больно. Мне страшно.
А он отвечает:
-Все завтра. Я хочу побыть один.
-А кто побудет со мной? - тихо спрашиваю я
Он не слышит.
Тогда я еще тише, одними губами, произношу: Господи - точно выпускаю из груди птицу.
И мне кажется в этот момент: Его нет. Есть только синева, бездушная эмаль, в которой растаяла связка разноцветных шаров.
Но эта мысль быстро проходит.
Недалеко, в палаточном городке, кто-то начинает выстукивать на барабанах. Я прислушиваюсь помимо воли. И отбиваю ритм ногой.. я сбрасываю туфли и танцую на своих мозолях, повернувшись лицом к закату. Наверное, Бог есть. Иначе не возник бы так вовремя этот ритм. На самом деле я не одна. Есть мальвы , малиновые, и ветер, и огоньки, запутавшиеся в цветущих ветвях. С ними легко. Они молчат со мной, для них я всегда я, без искажений и гримас. Для них любая пелена, - вуалетка не толще стрекозиного крыла. А под ней - нежная и доверчивая девочка. Только они знают, что я до сих пор такая, умнее и грустнее, чем прежде, а в остальном - такая же.
И я потихоньку свиваю свой кокон, из мальв, из найденных на берегу моря камней, из сиреневых веток, названия которых я не знаю, из барабанного ритма в сумерках... Мне хочется спрятаться в толстые мягкие нити и отсидеться, пока не сползет, наконец, проклятая пелена. Вот завтра... Хорошо, не завтра. послезавтра, Господи, когда-нибудь, она сойдет - и я выпорхну к солнцу, в мир той, кем я задумана. А пока - спрячь меня, Господи. Пожалуйста.
